[де:КОНСТРУКТОР] Восток-5 - Александр Лиманский

снаряды кромсали бетон, расширяя дверной проём до размеров ворот, через которые уже никто не лез, потому что лезть было некому. Вернее, тем, кто лез, хватало одного снаряда, чтобы передумать. Навсегда.

Кира сместила прицел. Я слышал, как ствол её винтовки скользнул по бронекрыше, тихий шорох стали по стали, и знал, что перекрестие сейчас ходит по вентиляционным окнам бункера, ожидая следующую цель. Снайпер, который не стреляет дважды по одному месту.

Двадцать метров. Пятнадцать. Десять.

Аппарель «Мамонта» была опущена, и в тёмном проёме десантного отсека я видел руки. Дюк, стоя у края, протягивал обе ладони вперёд, широкие, как лопаты. Фид рядом, автомат направлен мне за спину, прикрывает.

Пять метров. Три.

Я перевалился через край аппарели, тяжело, неуклюже, и Дюк подхватил меня под мышки, втягивая внутрь, как втягивают мешок с цементом. Мои ботинки проскрежетали по рифлёному настилу. Спина ударилась о борт.

Аппарель поехала вверх. Гидравлика загудела, бронированная плита поднималась медленно, неторопливо, с достоинством механизма, которому безразличны обстоятельства по ту сторону брони. Щель между краем аппарели и причалом сужалась. Серый туман, бетон, дымящиеся останки мутантов у бункера. Всё это уплывало вверх, как уплывает берег, когда отходит паром.

Лязг. Аппарель встала в пазы. Замки защёлкнулись.

Рёв дизеля. «Мамонт» дёрнулся с места, подминая кустарник, ломая ветви, которые хлестали по бортам с частым треском. БТР набирал скорость, уходя от станции «Оазис-2», от заражённой реки, от бункера, набитого сотнями пробуждённых тварей, от всего этого кошмара, который останется позади, если нам повезёт.

Если.

В десантном отсеке пахло порохом, кровью и озоном от перегретых сервоприводов. Жёлтые стробоскопы мигали, заливая лица рваным светом, в котором все выглядели мертвецами, которым забыли сообщить, что они мертвы.

Тяжёлое хриплое дыхание заполняло тесное пространство, и я не мог определить, чьё оно, потому что дышали все так, как дышат люди после того, как их чуть не убили, глубоко, жадно, с присвистом, словно воздух мог кончиться в любой момент.

Дюк осторожно опустил на пол канистру. Одну. Двадцать литров чистой воды в белом пластиковом корпусе, единственную из трёх, которые мы принесли. Вторую я приказал бросить. Третья осталась на полу бункера, в луже амниотической слизи, среди лопнувших коконов и мёртвых тварей, бесполезная, как бесполезны деньги на дне океана.

Канистра стукнула о рифлёный настил. Глухой звук, негромкий, но в тишине десантного отсека он прозвучал как приговор. Двадцать литров. Радиатору «Мамонта», который перегревался после одиннадцати часов безостановочного хода, нужно было минимум пятнадцать, чтобы не закипеть на следующем перегоне. Оставалось пять. На восемь человек, один троодон и неизвестное количество часов до «Востока-5».

Док уже был рядом с Фидом, который сполз на скамью, и толстые пальцы медика расстёгивали разорванный комбинезон, осматривая глубокие борозды на бронежилете.

Когти мутанта вспороли кевларовую ткань в четырёх местах, и в самой глубокой борозде проглядывала белёсая подкладка последнего слоя. Ещё миллиметр. Один миллиметр кевлара между хитиновыми лезвиями и синтетической кожей Фида.

— Повезло, — сказал Док, ощупывая борозды с профессиональным интересом человека, который видел и хуже, но не часто. — Ещё чуть-чуть, и я бы тебе сейчас не рёбра осматривал, а кишки заправлял.

Фид не ответил. Он сидел, привалившись к переборке, и его трясло. Мелкой частой дрожью, которая шла из глубины грудной клетки и расходилась по телу волнами. Адреналиновый отходняк, знакомый каждому, кто побывал в ближнем бою, и лечится он только временем и дыханием.

Алиса подсела ко мне. Её маленькие руки нашли наплечник «Трактора», и пальцы осторожно прощупали бронепластину, на которой дымилась чёрная слизь. Мутант, которого я швырнул обратно в бункер, оставил подарок.

Слизь Улья, маслянистая, тёплая, с кислым запахом, впиталась в микротрещины керамического покрытия и медленно разъедала верхний слой.

— Снять нужно, — Алиса говорила тихо, деловито, как говорят хирурги, когда описывают проблему, которую ещё можно решить. — Если проест броню до синтетики, пойдёт в кожу. Потом в мышцу.

— Потом, — сказал я. — Позже.

Потому что сначала нужно было закончить другое.

Фид поднял голову. Его рука полезла в подсумок на бедре, пальцы зарылись в ткань, и наружу появились остатки трофейной рации. Раздавленный чёрный корпус, расколотые микросхемы, мёртвый красный диод. Фид держал эту горсть электронного мусора на раскрытой ладони и смотрел на неё, как смотрят на пистолет, из которого только что чуть не застрелили друга.

— Командир… — голос надломленный, севший, голос человека, который знает, что виноват, и ждёт наказания, которое заслужил. — Это я. Из-за этого куска пластика мы чуть не легли там все.

Он поднял глаза на меня. В них стояло то, что я видел на лицах молодых сапёров, когда они допускали ошибку на разминировании и выживали по чистой случайности. Готовность принять любой приговор.

Я не стал орать. Крик на подчинённого после боя означает одно: командир не контролирует себя. А командир, который не контролирует себя, не контролирует ничего.

Медленно отстегнул пустой магазин ШАКа. Щёлк. Вытащил его из приёмника и положил рядом с собой на скамью. Лёгкий стук металла о металл. Пустой магазин, в котором ещё десять минут назад было двадцать патронов, а теперь осталось четыре. Шестнадцать двенадцать-семь, потраченных на прорыв через бункер, который не пришлось бы прорывать, если бы в подсумке Фида не лежал кусок корпоративного пластика с аварийным протоколом.

Я посмотрел на Фида. Устало. Жёстко. Без злости, потому что злость пришла и ушла ещё там, в бункере, когда рация загремела на весь зал, а сейчас осталась только усталость и та ледяная ясность, которая приходит после, когда адреналин сгорел и мозг снова работает на холодном расчёте.

— Здесь нет трофеев без подвоха, Фид. Элита Корпорации не оставляет подарков. Ты облажался, — я сделал паузу, давая словам осесть. — Но мы выжили. Значит, урок усвоен. Выбрось это дерьмо и больше не бери ничего, что мигает или пищит, пока я не проверю. Понял?

Фид сглотнул. Кадык дёрнулся, и я видел, как напряжение в его плечах начало отпускать, медленно, не сразу, как отпускает судорога после укола.

— Понял, шеф.

Он разжал пальцы. Обломки рации посыпались на рифлёный пол, мелким пластиковым мусором, и Фид пнул их ботинком под скамью, подальше, с тем раздражённым движением, с каким пинают пустую банку из-под пива, в которой утонула оса.

Я повернулся к Дюку. Здоровяк сидел напротив, прижимая к рассечённой брови грязный тампон, и его левая рука лежала на канистре, как лежит рука хозяина на голове собаки. Собственнически. Он пронёс эти двадцать литров через ад, и теперь они были его, по праву крови и пота.

— Воду сберегли? — спросил я.

Дюк хлопнул